# ХII КОНФЕРЕНЦИЯ РКП(б)

### 16—18 января 1924 г,

Тринадцатая конференция

Российской коммунистической

партии (большевиков).

Бюллетень. М., 1924

## 1. ДОКЛАД ОБ ОЧЕРЕДНЫХ ЗАДАЧАХ

## ПАРТИЙНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

### 17 января

Товарищи! Обычно наши ораторы на дискуссионных собраниях начинают с истории вопроса: как возник вопрос о внутрипартийной демократии, кто первый сказал А, кто после вымолвил Б и пр. Я думаю, этот метод не пригоден для нас, потому что он вносит элемент склоки и взаимных обвинений и ничего путного не даёт. Я думаю, что будет гораздо лучше, если мы начнём с вопроса о том, как встретила партия резолюцию Политбюро о демократии, подтверждённую потом пленумом ЦК.

Я должен установить, что эта резолюция, кажется, единственная во всей истории нашей партии, которая, после ожесточённой дискуссии по вопросу о демократии, нашла полное — я бы сказал: буквально единодушное — одобрение всей партии. Даже оппозиционные организации и ячейки, которые вообще настроены были против большинства партии и против ЦК, даже они, при всём желании придраться к чему-либо, не нашли повода и основания придраться, и обычно в своих резолюциях эти организации и ячейки, признавая правильность основных положений резолюции Политбюро о внутрипартийной демократии, старались чем-либо отличиться от других организаций, прибавив к ней некий хвостик, скажем, такой: да, всё у вас хорошо, но не обижайте Троцкого; или еще так: всё у вас правильно, но маленечко опоздали, хорошо бы раньше всё это сделать. Я не поднимаю здесь вопроса о том, кто кого обижает. Я думаю, что если хорошенько разобраться, то может оказаться, что известное изречение о Тит Титыче довольно близко подходит к Троцкому: “Кто тебя, Тит Титыч, обидит? Ты сам всякого обидишь”. (Смех.) Но я сказал, что в этот вопрос я вдаваться не буду. Я даже допускаю, что на самом деле Троцкого кое-кто обижает. Но разве в этом вопрос? Что ж тут принципиального в вопросе об обиде? Ведь, речь-то идёт о принципиальной стороне резолюции, а не о том, кто кого обидел. Этим я хочу сказать, что даже резко и грубо оппозиционные ячейки и организации, даже они не решались что-либо принципиально возразить против резолюции Политбюро ЦК и Президиума ЦКК. Я это устанавливаю, как факт для того, чтобы отметить ещё раз, что трудно найти во всей истории нашей партии другой подобный факт, когда бы резолюция, прошедшая сквозь огонь и воду ожесточённой дискуссии, имела не только у большинства, но и буквально во всей партии такое единодушное одобрение.

Из этого я делаю два вывода. Первый вывод о том, что, стало быть, резолюция Политбюро и ЦКК вполне отвечает потребностям и запросам партии в данный момент. И второй вывод о том, что, стало быть, партия выйдет из этой дискуссии по вопросу о внутрипартийной демократии окрепшей и более сплочённой. Это вывод, так сказать, не в бровь, а в глаз тем заграничным нашим недоброжелателям, которые давно потирают руки в связи с нашей дискуссией, думая, что партия наша ослабнет в результате дискуссии, а власть разложится.

Я не буду распространяться о сущности внутрипартийной демократии. Основы этой демократии изложены в резолюции, резолюция продискутирована вдоль и поперек всей партией, — зачем же мне тут ещё повторяться? Скажу лишь одно, что демократии развёрнутой, полной демократии, очевидно, не будет. Очевидно, эта демократия будет демократией в рамках, очерченных X, XI и XII съездами. В чём состоят эти рамки — вам хорошо известно, и я здесь повторяться не буду. Не буду также распространяться о том, что основная гарантия того, чтобы внутрипартийная демократия вошла в плоть и кровь нашей партии, — это усилить активность и сознательность партийных масс. Об этом также довольно подробно сказано в нашей резолюции.

Я перехожу к вопросу о том, как у нас некоторые товарищи и некоторые организации фетишизируют вопрос о демократии, рассматривая его как нечто абсолютное, вне времени и пространства. Я этим хочу сказать, что демократия не есть нечто данное для всех времён и условий, ибо бывают моменты, когда нет возможности и смысла проводить её. Для того, чтобы она, эта внутрипартийная демократия, стала возможной, нужны два условия или две группы условий, внутренних и внешних, без которых всуе говорить о демократии.

Необходимо, во-первых, чтобы индустрия развивалась, чтобы материальное положение рабочего класса не ухудшалось, чтобы рабочий класс рос количественно, чтобы культурность рабочего класса поднималась, и чтобы рабочий класс рос также качественно. Необходимо, чтобы партия, как авангард рабочего класса, также росла, прежде всего, качественно, и прежде всего за счёт пролетарских элементов страны. Эти условия внутреннего характера абсолютно необходимы для того, чтобы можно было поставить вопрос о действительном, а не о бумажном проведении внутрипартийной демократии.

Но одних этих условий недостаточно. Я уже говорил, что есть еще вторая группа условий, условий внешнего характера, без наличия которых демократия внутри партии невозможна. Я имею в виду известные международные условия, более или менее обеспечивающие мир, мирное развитие, без чего демократия в партии немыслима. Иначе говоря, если на нас нападут и нам придётся защищать страну с оружием в руках, то о демократии не может быть и речи, ибо придётся её свернуть. Партия мобилизуется, мы её, должно быть, милитаризуем, и вопрос о внутрипартийной демократии отпадёт сам собой.

Вот почему я думаю, что демократия должна рассматриваться в зависимости от условий, что фетишизма в вопросах внутрипартийной демократии быть не должно, ибо проведение внутрипартийной демократии, как видите, зависит от конкретных условий времени и места в каждый данный момент.

Чтобы не было далее лишних увлечений и необоснованных обвинений, я должен также напомнить о тех препятствиях, которые стоят перед партией в деле проведения демократии,—препятствиях, мешающих проведению демократии даже при наличии очерченных выше двух основных благоприятных условий, внутренних и внешних. Товарищи, эти препятствия существуют, они глубоко влияют на нашу партийную работу, и я не имею права умалчивать о них. В чём состоят эти препятствия?

Эти препятствия, товарищи, состоят, во-первых, в том, что в головах одной части наших работников живут еще пережитки старого военного периода, когда у нас партия была милитаризована, — пережитки, которые порождают некоторые немарксистские взгляды, что партия наша является якобы не самодеятельным организмом, живущим самостоятельной идейной и практической жизнью, а чем-то вроде системы учреждений, низших, средних и высших. Этот абсолютно немарксистский взгляд, правда, законченного вида нигде еще не получил, законченно нигде не высказывался, но элементы этого взгляда живут в головах одной части наших работников, несущих партийные обязанности, и они мешают им последовательно провести внутрипартийную демократию. Вот почему борьба с такими взглядами, борьба с пережитками военного периода как в центре, так и на местах является очередной задачей партии.

Вторым препятствием, стоящим на пути проведения демократии в партии, является наличие давления бюрократического государственного аппарата на аппарат партийный, на наших партийных работников. Давление этого громоздкого аппарата на наших партийных работников не всегда заметно и не всегда бьёт в глаза, но оно ни на одну секунду не прекращается. Это давление громоздкого государственного бюрократического аппарата, в конце концов, сказывается в том, что целый ряд наших работников и в центре, и на местах, нередко помимо своей воли и совершенно бессознательно, отклоняется от внутрипартийной демократии, от той линии, в правоту которой они верят, но которую они нередко не в силах провести до конца. Вы можете себе представить имеющий не менее миллиона служащих бюрократический государственный аппарат, состоящий из элементов, большей частью чуждых партии, и наш партийный аппарат, имеющий не больше 20—30 тысяч человек, призванных подчинить партии государственный аппарат, призванных социализировать его. Чего стоит наш государственный аппарат без поддержки партии? Без помощи, без поддержки нашего партийного аппарата он мало чего, к сожалению, стоит. И вот каждый раз, когда наш партийный аппарат вдвигает свои щупальцы во все отрасли государственного управления, ему приходится нередко свою партийную работу в этих органах равнять по линии государственных аппаратов. Конкретно: партия должна вести работу по политическому просвещению рабочего класса, по углублению сознания рабочего класса, а в это время требуется собрать продналог, провести такую-то кампанию, ибо без кампании, без помощи со стороны партии, госаппараты не в силах выполнить своё задание. И здесь наши работники попадают между двух огней, между необходимостью исправления линии работы госаппаратов, действующих по старинке, и необходимостью сохранить связи с рабочими. И они часто сами здесь бюрократизируются.

Таково второе препятствие, которое преодолеть трудно, но которое нужно преодолеть во что бы то ни стало для того, чтобы облегчить проведение внутрипартийной демократии.

Наконец, существует еще третье препятствие, стоящее на пути осуществления демократии, — это низкий культурный уровень целого ряда наших организаций, наших ячеек, особенно на окраинах (не в обиду им будь сказано), мешающий нашим парторганизациям провести внутрипартийную демократию до конца. Вы знаете, что демократия требует некоторого минимума культурности членов ячейки и организации в целом и наличия некоторого минимума активных работников, которых можно выбирать и ставить на посты. А если такого минимума активных работников не имеется в организации, если культурный уровень самой организации низок, — как быть? Естественно, что здесь приходится отступать от демократии, прибегать к назначению должностных лиц и пр.

Таковы препятствия, которые перед нами стояли, которые будут ещё стоять, и которые мы должны преодолеть, чтобы честно и до конца провести внутрипартийную демократию.

Я напомнил вам об этих препятствиях, стоящих перед нами, и о тех внешних и внутренних условиях, без которых демократия превращается в пустую демагогическую фразу, потому что некоторые товарищи фетишизируют, абсолютизируют вопрос о демократии, думая, что демократия всегда и при всяких условиях возможна, и что „проведению её мешает якобы лишь “злая” воля “аппаратчиков”. Вот против этого идеалистического взгляда, взгляда не нашего, не марксистского, не ленинского, напомнил я вам, товарищи, об условиях проведения демократии п о препятствиях, стоящих в данный момент перед нами.

Я бы мог, товарищи, на этом закончить свой доклад, но я считаю, что мы обязаны подвести итоги дискуссии и сделать из этих итогов некоторые выводы, могущие иметь для нас серьезное значение. Я бы мог разделить всю нашу борьбу по линии дискуссии, по вопросу о демократии, на три периода.

Первый период, когда оппозиция напала на ЦК и обвиняла его в том, что за последние два года, за период нэпа вообще, вся линия ЦК была якобы неправильной. Это был период до опубликования резолюции Политбюро и Президиума ЦКК. Я не буду касаться здесь того, кто был тут прав, и кто не прав. Нападки были жестокие и не всегда, как вы знаете, обоснованные. Но одно ясно, что период этот можно характеризовать, как период наибольших нападок на ЦК со стороны оппозиции.

Второй период начался с момента, когда резолюция Политбюро и ЦКК была опубликована, когда оппозиция была поставлена в необходимость противопоставить резолюции ЦК что-либо цельное, конкретное, и когда у оппозиции не оказалось ничего ни цельного, ни конкретного. Это был период наибольшего сближения между ЦК и оппозицией. Дело, невидимому, кончалось, или могло кончиться, тем, что произойдёт некоторое примирение оппозиции с линией ЦК. Помню хорошо, как в Москве, в центре дискуссионной борьбы, кажется, 12 декабря на заседании в Колонном зале Преображенский внес резолюцию, которую почему-то отвергли, некоторая мало чем отличалась от резолюции ЦК. В основе эта резолюция, даже в некоторых второстепенных пунктах, совершенно не расходилась с резолюцией ЦК. И тогда мне казалось, что, собственно, не о чем драться дальше: есть резолюция ЦК, она всех удовлетворяет, по крайней мере, на девять десятых, сама оппозиция, видимо, это чувствует, идёт навстречу, и мы, может быть, на этом покончим с разногласиями. Это был второй, примиренческий период.

Но затем наступил третий период. Этот период открылся выступлением Троцкого, его обращением к районам, выступлением, которое мигом ликвидировало примиренческие тенденции и перевернуло всё вверх дном. За этим выступлением Троцкого начался период жесточайшей внутрипартийной борьбы, — борьбы, которая не имела бы места, если бы Троцкий не выступил со своим письмом на другой день после того, как он голосовал за резолюцию Политбюро. Вам известно, что за первым выступлением Троцкого последовало второе, за вторым третье, и борьба в связи с этим еще больше обострилась.

Я думаю, товарищи, что в этих выступлениях Троцкий допустил по крайней мере шесть серьёзных ошибок. Эти ошибки привели к обострению внутрипартийной борьбы. Я перехожу к анализу этих ошибок.

Первая ошибка Троцкого выразилась в самом факте выступления со статьёй на другой день после опубликования резолюции Политбюро ЦК и ЦКК, со статьёй, которую нельзя иначе расценивать, как платформу, противопоставленную резолюции ЦК. Я повторяю и подчёркиваю, что это была статья, которую нельзя рассматривать иначе, как новую платформу, противопоставленную резолюции ЦК, принятой единогласно. Подумайте только, товарищи: такого-то числа собирается Политбюро и Президиум ЦКК и ставится вопрос о резолюции о внутрипартийной демократии, резолюция принимается единогласно, и всего только через день после этого, независимо от ЦК, помимо воли ЦК, через голову ЦК, рассылается районам статья Троцкого, — новая платформа, ставящая заново вопрос об аппарате и партии, о кадрах и молодёжи, о фракциях и единстве партии и пр. и пр., — платформа, которую вся оппозиция подхватывает и противопоставляет резолюции ЦК. Это нельзя рассматривать иначе, как противопоставление себя Центральному Комитету. Это — открытое и резкое противопоставление себя со стороны Троцкого всему ЦК. Перед партией встал вопрос: есть ли у нас ЦК, как руководящий орган, или нет его больше, существует ли ЦК, единогласные решения которого уважаются членами этого ЦК, или существует лишь сверхчеловек, стоящий над ЦК, сверхчеловек, для которого законы не писаны, который может себе позволить сегодня голосовать за резолюцию ЦК, а завтра публиковать и выставлять новую платформу против этой резолюции? Товарищи, нельзя требовать от рабочих подчинения партдисциплине, если один из членов ЦК открыто, на глазах у всех игнорирует Центральный Комитет и его единогласно принятое решение. Нельзя проводить две дисциплины: одну для рабочих, а другую — для вельмож. Дисциплина должна быть одна.

Ошибка Троцкого в том и состоит, что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями, дав тем самым повод известной части партии повести работу в сторону подрыва доверия к этому ЦК.

Некоторые товарищи выражали недовольство, что этот антипартийный акт Троцкого был отмечен в некоторых статьях “Правды” и отдельных членов ЦК. Товарищи, я должен сказать в ответ этим товарищам, что никакая партия не может уважать такой ЦК, который в такой трудный момент не проявит способности отстоять достоинство партии, когда один член ЦК пытается стать выше всего ЦК. ЦК убил бы себя морально, если бы он прошёл мимо этой попытки Троцкого.

Вторая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что за весь период дискуссии Троцкий вёл себя двусмысленно, грубо игнорируя волю партии, желающей узнать его действительную позицию, и дипломатически увёртываясь от вопроса, в упор поставленного целым рядом организаций: за кого же, в конце концов, стоит Троцкий, — за ЦК или за оппозицию? Дискуссия ведётся не для увёрток, а- для того, чтобы прямо и честно выложить всю правду перед партией, так, как умеет это делать Ильич, так, как это обязан сделать каждый большевик. Говорят, что Троцкий серьёзно болен. Допустим, что он серьёзно болен. Но за время своей болезни он написал три статьи и четыре новые главы сегодня вышедшей его брошюры. Разве не ясно, что Троцкий имеет полную возможность написать в удовлетворение запрашивающих его организаций две строчки о том, что он — за оппозицию или против оппозиции?. Нужно ли доказывать, что это игнорирование воли ряда организаций не могло не обострить внутрипартийную борьбу.

Третья ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он в своих выступлениях партийный аппарат противопоставил партии, дав лозунг борьбы с “аппаратчиками”. Большевизм не может принять противопоставления партии партийному аппарату. Из чего состоит наш партийный аппарат реально? Аппарат партии — это ЦК, областные комитеты, губернские комитеты, уездные комитеты. Подчинены ли они партии? Конечно, подчинены, ибо они на 90% выбираются партией. Неправд те, которые говорят, что губкомы назначались. Неправд. Вы знаете, товарищи, что губкомы выбираются у нас, так же, как и укомы, как и ЦК. Они подчинены партии. Но после того как они избраны, они должны руководить работой, — вот в чём дело. Мыслима ли партийная работа без того, чтобы, после того как избран съездом ЦК, после того как избран губком губернской конференцией, чтобы ЦК и губкомы не руководили работой? Ведь без этого у нас партийная работа немыслима. Ведь это какой-то бесшабашный анархо-меньшевистский взгляд, отрицающий самый принцип руководства партийной работой. Я боюсь, что Троцкий, которого я, конечно, не думаю поставить на одну доску с меньшевиками, таким противопоставлением партийного аппарата партии даёт толчок некоторым неискушённым элементам нашей партии встать на точку зрения анархо-меньшевистской расхлябанности и организационной распущенности. Я боюсь, что эта ошибка Троцкого поставит под удар неискушённых членов партии — весь наш партийный аппарат, — аппарат, без которого партия немыслима.

Четвёртая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он противопоставил молодёжь кадрам нашей партии, что он бросил голословное обвинение в перерождении наших кадров. Троцкий поставил нашу партию на одну доску с партией социал-демократов в Германии, сослался на примеры о том, как некоторые ученики Маркса, старые социал-демократы, перерождались, и он сделал из этого вывод, что перед такой же опасностью перерождения стоят наши партийные кадры. Следовало бы, собственно, посмеяться над тем, как один из членов ЦК, вчера еще боровшийся с большевизмом рука об руку с оппортунистами и меньшевиками, как он теперь, на седьмом году существования Советской власти, пытается хотя бы и в предположительной форме утверждать, что кадры нашей партии, родившиеся, выросшие и окрепшие в борьбе с меньшевизмом и оппортунизмом, что будто бы эти кадры стоят перед перерождением. Следовало бы, повторяю, над такой попыткой посмеяться. Но так как это утверждение высказано не в обычное время, а во время дискуссии, и так как мы здесь имеем дело с некоторым противопоставлением кадров, могущих переродиться, молодёжи, которая свободна якобы от такой опасности или почти свободна, то это предположение, по существу своему смешное и несерьёзное, может приобрести и уже приобрело известное практическое значение. Вот почему я думаю, что мы на этом вопросе должны остановиться.

Говорят иногда, что стариков надо уважать, так как они дольше жили, чем молодые, больше знают и лучше укажут. Я, товарищи, должен сказать, что этот взгляд совершенно неправилен. Не всякого старика надо уважать, и не всякий опыт нам важен. Какой опыт — в этом всё дело. В германской социал-демократии имеются свои кадры, очень опытные: Шейдеман, Носке, Вельс и др., кадры в высшей степени опытные, съевшие собаку на борьбе... Но на борьбе с чем? На борьбе с кем? Какой опыт — в этом всё дело. Там кадры выросли в борьбе с революционностью, в борьбе не за диктатуру пролетариата, а против диктатуры пролетариата. Это громадный опыт, но этот опыт есть опыт отрицательный. Громить этот опыт, товарищи, разрушать его и изгонять таких стариков молодежь обязана. Там, в германской социал-демократии, где молодежь свободна от опыта борьбы с революционностью, там эта молодежь ближе к революционности или ближе к марксизму, чем старые кадры, которые обременены опытом борьбы с революционным духом пролетариата, которые обременены опытом борьбы за оппортунизм против революционизма. Этакие кадры громить надо, и все наши симпатии должны быть на стороне той молодежи, которая, повторяю, свободна от этого опыта по борьбе с революционностью и которая ввиду этого тем легче усваивает новые приемы и новые методы борьбы за диктатуру пролетариата против оппортунизма. Там, в Германии, эта постановка вопроса мне понятна. Если бы Троцкий говорил о социал-демократии Германии и о кадрах такой партии, я бы двумя руками подписался под его заявлением. Но у нас ведь идет дело о другой партии — о партии коммунистической, о партии большевиков, кадры которой родились в борьбе с оппортунизмом, которые окрепли в борьбе с оппортунизмом, которые выросли, взяли власть в борьбе с империализмом, в борьбе со всякими оппортунистическими прихвостнями империализма. Разве не ясно, что мы имеем тут дело с принципиальной разницей? Как можно ставить на одну доску кадры, выросшие в борьбе за революционность, кадры, проведшие борьбу за революционность, кадры, пришедшие к власти в боях с империализмом, кадры, потрясающие основы мирового империализма, как можно эти кадры, если говорить по совести, не кривя душой, — как можно эти кадры ставить на одну доску с такими кадрами, как германская социал-демократия, которая якшалась раньше с Вильгельмом против рабочего класса и якшается теперь с Сектом, которая окрепла и сложилась в боях с революционным духом пролетариата, — как можно эти принципиально разнородные кадры ставить на одну доску, как можно их спутывать? Разве трудно понять, что пропасть между этими кадрами непроходимая? Разве трудно понять, что эта грубая передержка, это грубое смешение, допущенные Троцким, рассчитаны на подрыв авторитета наших революционных кадров, ядра нашей партии? Разве не ясно, что эта передержка могла лишь разжечь страсти и обострить внутрипартийную борьбу?

Пятая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он в своих письмах дал повод и дал лозунг равняться по учащейся молодежи, по этому “вернейшему барометру нашей партии”. “Молодёжь — вернейший барометр партии, резче всего реагирует на партийный бюрократизм”, — говорит он в своей первой статье. И чтобы не было сомнений, о какой молодежи идет речь, Троцкий во втором письме добавляет: “Особенно остро, как мы видели, реагирует на бюрократизм учащаяся молодежь”. Если исходить из этого положения, абсолютно неправильного, теоретически неверного, практически вредного, то надо итти дальше, дав лозунг: “Побольше учащейся молодёжи в нашей партии, шире двери для учащейся молодежи в нашей партии”.

До сих пор дело обстояло так, что мы ориентировались на пролетарский сектор нашей партии и говорили: шире двери партии для пролетарских элементов, да растёт наша партия за счёт пролетарской части. Теперь у Троцкого эта формула переворачивается вверх ногами.

Вопрос об интеллигенции и о рабочих в нашей партии для нас не нов. Он стоял еще на II съезде нашей партии, когда речь шла о формулировке первого параграфа устава о членстве партии. Известно, что Мартов требовал тогда расширения рамок партии для непролетарских элементов, вопреки тов. Ленину, требовавшему решительного ограничения доступа в партию непролетарских элементов. В дальнейшем, на III съезде нашей партии этот вопрос встает вновь с новой силой. Я помню, как там тов. Ленин резко поставил вопрос о рабочих и интеллигентах в нашей партии. Вот что говорил тогда тов. Ленин:

“Указывали на то, что во главе расколов стояли обыкновенно интеллигенты. Это указание очень важно, но оно не решает вопроса... Я думаю, что надо взглянуть на дело шире. Вводить рабочих в комитеты есть не только педагогическая, но и политическая задача. У рабочих есть классовый инстинкт, и при небольшом политическом навыке рабочие довольно скоро делаются выдержанными социал-демократами. Я очень сочувствовал бы тому, чтобы в составе наших комитетов на каждых 2-х интеллигентов было 8 рабочих” (см. т. VII, стр. 282).

Так стоял вопрос еще в 1905 году. С тех пор это указание тов. Ленина служило для нас руководящей идеей в деле партийного строительства. А теперь Троцкий предлагает нам, по сути дела, порвать с организационной линией большевизма.

И, наконец, шестая ошибка Троцкого, выразившаяся в провозглашении им свободы группировок. Да, свободы группировок! Я помню, как еще в подкомиссии, вырабатывавшей проект резолюции о демократии, спорили мы с Троцким о группировках и фракциях. Троцкий, не возражая против запрещения фракций, решительно отстаивал идею допущения группировок внутри партии. На этой же позиции стоит оппозиция. Эти люди, видимо, не понимают, что допущением свободы группировок они открывают щель для мясниковских элементов, облегчая им возможность обманывать партию и выдавать фракцию за группировку. Ибо какая разница между группировкой и фракцией? Только внешняя. Вот как определяет тов. Ленин фракционность, подводя её под группировку:

“Еще до общепартийной дискуссии о профсоюзах в партии обнаружились некоторые признаки фракционности, т. е. возникновение групп с особыми платформами и со стремлением до известной степени замкнуться и создать свою групповую дисциплину” (см. Стенографический отчет Х съезда РКП(б), стр. 309).

Как видите, по существу тут нет разницы между фракцией и группой. Когда здесь, в Москве, оппозиция создала особое бюро, во главе с Серебряковым, и когда она рассылала своих ораторов, обязуя их выступать на таких-то собраниях, возражать так-то, и когда оппозиционеры в ходе борьбы вынуждены были отступать и меняли свои резолюции по команде, тут была, конечно, и группировка, и групповая дисциплина. Это, говорят, не фракция, но что такое тогда фракция, — пусть объяснит Преображенский. Выступления Троцкого, его письма, его статьи по вопросу о поколениях и фракциях толкают партию на то, чтобы партия терпела в своих недрах группировки. Это есть попытка легализовать фракции и, прежде всего, фракцию Троцкого.

Троцкий утверждает, что группировки возникают благодаря бюрократическому режиму Центрального Комитета, что если бы у нас не было бюрократического режима, не было бы и группировок. Это немарксистский подход, товарищи. Группировки у нас возникают и будут возникать потому, что мы имеем в стране наличие самых разнообразных форм хозяйства — от зародышевых форм социализма до средневековья. Это во-первых. Затем мы имеем нэп, т. е. допустили капитализм, возрождение частного капитала и возрождение соответствующих идей, которые проникают в партию. Это во-вторых. И, в-третьих, потому, что партия у нас трехсоставная: есть рабочие, есть крестьяне, есть интеллигенты в партии. Вот причины, если подойти к вопросу марксистски, причины, вытягивающие из партии известные элементы для создания группировок, которые мы должны иногда хирургическими мерами обрезать, а иногда в порядке дискуссии рассасывать идейным путём.

Не в режиме тут дело. Если бы у нас был максимально свободный режим, то группировок было бы гораздо больше. Так что не режим виноват, а виноваты условия, в рамках которых мы живём, условия, которые имеем в нашей стране, условия развития самой партии.

Если при таком положении, при такой сложности да еще допустить группировки, мы загубим партию, превратим её из монолитной, сплоченной организации в союз групп и фракций, между собой договаривающихся и устраивающих временные объединения и соглашения. Это будет не партия, это будет развал партии. Никогда, ни на одну минуту большевики не мыслили партию иначе, как монолитной организацией, высеченной из одного куска, имеющей одну волю и объединяющей в своей работе все оттенки мысли в одном потоке практических действий.

А то, что предлагает Троцкий, глубоко ошибочно, идёт вразрез с большевистскими организационными принципами и поведёт к неизбежному разложению партии, к разрыхлению её, к размягчению её, к превращению единой партии в федерацию групп. Нам, в нашей обстановке капиталистического окружения, нужна даже не только единая, не только сколоченная, но настоящая стальная партия, способная выдержать натиск врагов пролетариата, способная повести рабочих на решительный бой.

Каковы итоги?

Первый итог состоит в том, что мы дали конкретную определённую резолюцию по итогам этой дискуссии, что мы сказали: терпеть группировок и фракций мы не можем, партия должна быть единой, монолитной, нельзя противопоставлять партию аппарату, нельзя болтать об опасности перерождения кадров, ибо эти кадры революционны, нельзя искать щелей между этими революционными кадрами и молодёжью, которая идет нога в ногу с этими кадрами и пойдёт в будущем нога в ногу.

Мы имеем также некоторые положительные выводы. Первый и основной вывод состоит в том, чтобы впредь партия решительно ориентировалась и равнялась по пролетарскому сектору нашей партии, чтобы зажать, сузить вход для непролетарских элементов или закрыть его вовсе, шире открыв двери для пролетарских элементов.

Что касается группировок и фракций, я думаю, что пришло время, когда мы должны предать гласности тот пункт резолюции об единстве, который, по предложению тов. Ленина, был принят Х съездом нашей партии и который не подлежал оглашению. Члены партии забыли об этом пункте. Боюсь, что не все помнят. Этот пункт, остававшийся до сих пор в секрете, должен стать явным и найти место в той резолюции, которую мы примем по вопросу об итогах дискуссии. Если бы позволите, я прочитаю. Он гласит:

“Чтобы осуществить строгую дисциплину внутри партии и во всей советской работе и добиться наибольшего единства при устранении всякой фракционности, съезд даёт ЦК полномочия применять в случке (—ях) нарушения дисциплины или возрождения или допущения фракционности все меры партийных взысканий, вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК — перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии. Условием применения (к членам ЦК, кандидатам ЦК и членам Контрольной Комиссии) такой крайней меры должен быть созыв пленума ЦК с приглашением всех кандидатов ЦК и всех членов Контрольной Комиссии. Если такое общее собрание наиболее ответственных руководителей партии двумя третями голосов признает необходимым перевод члена ЦК в кандидаты или исключение из партии, то такая мера должна быть осуществляема немедленно”.

Я думаю, что мы этот пункт должны внести в резолюцию об итогах дискуссии и сделать его открытым.

Наконец, один вопрос, который всё время задаётся оппозицией и на который они не всегда, видимо, получают удовлетворительный ответ. Чьи, дескать, настроения мы, оппозиция, выражаем? — часто спрашивают они. Я думаю, что оппозиция выражает настроения непролетарского сектора нашей партии. Я думаю, что оппозиция, сама, быть может, того не сознавая, помимо своей воли, является невольным проводником настроений непролетарского элемента нашей партии. Я думаю, что оппозиция в своей безудержной агитации за демократию, которую она часто абсолютизирует и фетишизирует, развязывает мелкобуржуазную стихию.

Знакомы ли вы с настроениями таких товарищей, как учащиеся Мартынов, Казарьян и пр.? Читали ли вы фельетон Ходоровского в “Правде”, где он передал цитаты из речей этих товарищей? Вот, например, речь Мартынова (он, оказывается, член партии): “наше дело постановлять, а дело ЦК исполнять и поменьше рассуждать”. Речь идёт здесь об ячейке вуза при НКПС. Но, товарищи, у нас всего ячеек в партии не менее 50 тысяч; ежели каждая ячейка будет так обращаться с ЦК, что дело ячеек решать, а дело ЦК не рассуждать, я боюсь, что мы никакого решения не получим никогда. Откуда это настроение у Мартыновых? Что тут пролетарского? А Мартыновы стоят за оппозицию, — имейте это в виду. Есть ли разница между Мартыновым и Троцким? Разница лишь в том, что Троцкий открыл атаку на партийный аппарат, а Мартынов его добивает.

А вот вам другой вузист, Казарьян, тоже, оказывается, член партии. “Что у нас,—спрашивает он,— диктатура пролетариата или диктатура компартии над пролетариатом?”. Это говорит, товарищи, не меньшевик Мартов, а “коммунист” Казарьян. Разница между Троцким и Казарьяном в том, что, по Троцкому, кадры перерождаются, а по Казарьяну, нужно прогнать кадры, ибо они сидят, по его мнению, на шее у пролетариата.

Я спрашиваю: чьи настроения выражают Мартыновы и Казарьяны? Пролетарские? Конечно, нет. Чьи же? Настроения непролетарских элементов партии и страны. Случайно ли то, что эти выразители непролетарских настроений голосуют за оппозицию? Нет, не случайно. (Аплодисменты.)

## 2. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

### 18 января

Я уже в докладе говорил, что не хотел бы касаться истории вопроса, не хотел бы потому, что это вносит элементы склоки, как я выразился, и взаимных обвинений. Но раз этого хочет Преображенский, раз он этого требует, то я готов пойти на уступки и сказать два слова об истории вопроса о внутрипартийной демократии.

Как возник вопрос о внутрипартийной демократии в ЦК? Возник он впервые на пленуме ЦК в сентябре месяце, возник в связи с теми конфликтами, которые разыгрались на предприятиях, и в связи с той оторванностью от масс некоторых партийных и профессиональных организаций, которую мы тогда вскрыли. ЦК пришёл тогда к мысли, что дело это серьёзное, что в партии накопились недочёты, что необходимо создать специальную авторитетную комиссию, которая разобралась бы в этом деле, изучила бы факты и внесла конкретные" предложения об улучшении партийного положения. То же самое нужно сказать в отношении вопроса о кризисе сбыта, о “ножницах”. И постановка вопросов, и выборы комиссии о внутрипартийном положении и о “ножницах” прошли без всякого участия оппозиции. Где была тогда оппозиция? Если не ошибаюсь, Преображенский был тогда в Крыму, Сапронов — в Кисловодске, Троцкий заканчивал в Кисловодске свои статьи об искусстве и собирался в Москву. Еще до их приезда ЦК поставил этот вопрос у себя на заседании. Они, придя на готовое, ни единым словом не вмешивались, ни единого возражения не выставили против плана ЦК. По вопросу о партийном положении был прочтён в сентябре доклад тов. Дзержинского на совещании секретарей губкомов. Я утверждаю, что ни на пленуме в сентябре, ни на совещании секретарей нынешние члены оппозиции не дали ни одного слова намёка о “жестоком хозяйственном кризисе” или о “кризисе в партии” и о “демократии”.

Как видите, вопросы о демократии и “ножницах” были поставлены самим Центральным Комитетом, инициатива находилась целиком в руках ЦК, а члены оппозиции молчали, ибо находились в нетях.

Это, так сказать, первый акт, первая стадия истории вопроса.

Второй акт начался с пленума ЦК и ЦКК в октябре. Оппозиция, во главе с Троцким, видя, что дело запахло наличием недочётов внутри партии, что ЦК уже взялся за это дело, создал комиссии и, — не дай бог, инициатива останется в руках ЦК, — попыталась, задалась целью вырвать у ЦК инициативу и сесть на конька демократии, ибо конёк этот, как известно, прыток, и можно попробовать объехать на нём ЦК. На этой основе возникли те документы, о которых здесь Преображенский распространялся — документ 46-ти и письмо Троцкого. Тот же самый Троцкий, который в сентябре, за несколько дней перед своим фракционным выступлением, молчал на пленуме и, во всяком случае, не возражал против решений ЦК, через две недели после этого вдруг открыл, что страна и партия гибнут, и что он, Троцкий, этот патриарх бюрократов, без демократии жить не может.

Нам было несколько смешно слышать речи о демократии из уст Троцкого, того самого Троцкого, который на Х съезде партии требовал перетряхивания профсоюзов сверху. Но мы знали, что между Троцким периода Х съезда и Троцким наших дней нет разницы большой, ибо как тогда, так и теперь он стоит за перетряхивание ленинских кадров. Разница лишь в том, что на Х съезде он перетряхивал ленинские кадры сверху в области профсоюзов, а теперь перетряхивает он те же ленинские кадры снизу в области партии. Демократия нужна, как конек, как стратегический манёвр. В этом вся музыка.

Ибо если бы оппозиция действительно хотела помочь делу, по-деловому, по-товарищески подойти к делу, она должна была со своим заявлением войти, прежде всего, в комиссии сентябрьского пленума и сказать примерно: “Мы считаем, что ваша работа неудовлетворительна, мы требуем доложить Политбюро о результатах ваших работ, созвать пленум ЦК, которому мы имеем сообщить наши новые предложения” и т.д. И если бы комиссии их не выслушали, или если бы Политбюро не выслушало, если бы оно игнорировало мнение оппозиции или отказалось созвать пленум для рассмотрения предложений Троцкого и вообще оппозиции, тогда оппозиция имела бы, — и только тогда, — полное право выступить открыто через голову ЦК с обращением к членам партии и сказать партии: “Страна стоит перед гибелью, хозяйственный кризис развертывается, партия гибнет, мы предлагали комиссиям ЦК рассмотреть эти вопросы, — они отказались выслушать нас, мы пробовали войти в Политбюро, — ничего из этого не вышло, мы вынуждены теперь апеллировать к партии для того, чтобы партия сама взялась за дело”. Я не сомневаюсь, что партия в ответ на это сказала бы:

“Да, это революционеры дела, ибо сущность дела ставят они выше его формы”.

Но разве оппозиция так поступила? Разве она попыталась хоть разок заглянуть в комиссии ЦК со своими предложениями? Разве она подумала, разве она попыталась поставить и исчерпать вопросы в рамках ЦК или его органов? Нет, такой попытки оппозиция не сделала. Очевидно, у оппозиции речь шла не о том, чтобы улучшить внутрипартийное положение, чтобы помочь партии улучшить хозяйственное положение, а о том, чтобы предупредить работу комиссии и пленума ЦК, вырвать у ЦК инициативу, сесть на конька демократии и, пока не поздно, поднять шум для того, чтобы попытаться подорвать доверие к ЦК. Оппозиция, видимо, торопилась создать “документы” против ЦК в виде письма Троцкого и заявления 46-ти для того, чтобы можно было отнести их к свердловцам, в районы и сказать, что они, оппозиция, — за демократию, за улучшение хозяйства, а ЦК мешает?, что нужна помощь против ЦК и пр.

Таковы факты.

Я требую, чтобы Преображенский опроверг эти мои утверждения. Я требую, чтобы он опроверг их хотя бы в печати. Пусть Преображенский опровергнет тот факт, что были созданы комиссии в сентябре пленумом ЦК без оппозиции, до выступлений оппозиции. Пусть Преображенский опровергнет тот факт, что ни Троцкий, ни прочие оппозиционеры не попытались войти в эти комиссии со своими предложениями. Пусть опровергнет Преображенский тот факт, что оппозиция знала о существовании этих комиссий, что она игнорировала их работу, что она не попыталась исчерпать дело в рамках ЦК.

Вот почему, когда Преображенский и Троцкий в октябре на пленуме заявили, что они хотят спасти партию через демократию, а ЦК слеп и ничего не видит, ЦК посмеялся над ними и сказал: нет, товарищи, мы, ЦК, всецело за демократию, но в вашу демократию мы не верим, ибо считаем, что ваша “демократия” является стратегическим ходом против ЦК, продиктованным вашей фракционностью.

Что же постановили тогда пленумы ЦК и ЦКК по вопросу о внутрипартийной демократии? А вот что:

“Пленумы одобряют полностью своевременно намеченный Политбюро курс на внутрипартийную демократию, а также предложенное Политбюро усиление борьбы с излишествами и разлагающим влиянием нэпа на отдельные элементы партии.

Пленумы поручают Политбюро сделать все необходимое для ускорения работ комиссий, назначенных Политбюро и сентябрьским пленумом: 1) комиссии о “ножницах”, 2) о заработной плате, 3) о внутрипартийном положении.

Политбюро должно по разработке необходимых мер по этим вопросам начать немедленно проводить их в жизнь и сделать об этом доклад на следующем пленуме ЦК”.

Троцкий в одном из своих писем в ЦК пишет, что октябрьский пленум был “высшим выражением аппаратно-бюрократического курса”. Разве не ясно, что это заявление Троцкого является клеветой на ЦК? Только человек, потерявший голову и ослеплённый фракционностью, может говорить после оглашённого документа, что октябрьский пленум был высшим выражением бюрократизма.

А что решили тогда пленумы ЦК и ЦКК о “демократических” манёврах Троцкого и 46-ти? А вот что:

“Пленумы ЦК и ЦКК с представителями 10 парторганизаций признают выступление Троцкого в переживаемый международной революцией и партией ответственнейший момент глубокой политической ошибкой, в особенности потому, что нападение Троцкого, направленное на Политбюро, объективно приняло характер фракционного выступления, грозящего нанести удар единству партии и создающего кризис партии. Пленумы с сожалением констатируют, что Троцкий для постановки затронутых им вопросов выбрал путь обращения к отдельным членам партии вместо единственно допустимого пути — предварительной постановки этих вопросов на обсуждение коллегий, членом которых состоит Троцкий.

Путь, избранный Троцким, послужил сигналом к фракционной группировке (заявление 46-ти).

Пленумы ЦК и ЦКК и представители 10 парторганизаций решительно осуждают заявление 46-ти, как шаг фракпионно-раскольничьей политики, принявшей такой характер хотя бы и помимо воли подписавших это заявление. Заявление это грозит поставить всю жизнь партии на ближайшие месяцы под знак внутрипартийной борьбы и тем ослабить партию в момент, наиболее ответственный для судеб международной революции”.

Как видите, товарищи, изложенные выше факты решительно опровергают ту картину положения, которую изображал здесь Преображенский.

Третьим актом или третьей стадией истории вопроса является период после октябрьского пленума. Октябрьский пленум постановил предложить Политбюро принять все меры к тому, чтобы обеспечить дружную работу. Я должен заявить, товарищи, что за период после октября мы приняли все меры к тому, чтобы дружная работа с Троцким была налажена, хотя должен сказать, что дело это далеко не из лёгких. Мы имели два частных совещания с Троцким, перебрали все вопросы хозяйственного и партийного порядка, причём пришли к известным мнениям, не вызвавшим никаких разногласий. Продолжением этих частных совещаний и этих попыток наладить дружную работу внутри Политбюро было, о чём я уже докладывал вчера, создание подкомиссии из трёх. Подкомиссия эта и выработала проект резолюции, ставший впоследствии резолюцией ЦК и ЦКК о демократии.

Так было дело.

Нам казалось, что после того, как резолюция принята единогласно, нет больше оснований для споров, нет оснований для внутрипартийной борьбы. Да так оно и было на деле до нового выступления Троцкого с его обращением к районам. Но выступление Троцкого на другой день после опубликования резолюции ЦК, проведённое независимо от ЦК и через голову ЦК, расстроило всё дело, изменило положение радикальным образом и отбросило партию назад, к новым спорам, к новой борьбе, более острой, чем раньше. Говорят, что ЦК должен был запретить печатание статьи Троцкого. Это неверно, товарищи. Это было бы со стороны ЦК опаснейшим шагом. Попробуйте-ка запретить статью Троцкого, уже оглашённую в районах Москвы! ЦК не мог пойти на такой опрометчивый шаг.

Такова история вопроса.

Из сказанного следует, что у оппозиции шло дело не столько о демократии, сколько о том, чтобы идею демократии использовать для расшатывания ЦК, что мы в лице оппозиции имеем дело не с людьми, желающими помочь партии, а с фракцией, которая подкарауливала ЦК: “авось, дескать, ошибется, прозевает, а мы его стукнем”. Это и есть фракция, когда одна группа членов партии поджидает центральные учреждения партии у переулочка, чтобы сыграть либо на неурожае, либо на падении червонца, либо на других затруднениях партии для того, чтобы выскочить потом из-за угла, из засады и стукнуть партию по голове. Да, прав был ЦК в октябре, сказав вам, тт. оппозиционеры, что одно дело— демократия, а другое дело — подсиживание партии, одно дело — демократия, а другое дело — использование шумихи о демократии против большинства партии.

Такова, Преображенский, история вопроса, о которой я не хотел здесь говорить, но о которой я всё же вынужден был рассказать, уступая вашему настойчивому желанию.

Оппозиция взяла себе за правило превозносить тов. Ленина гениальнейшим из гениальных людей. Боюсь, что похвала эта неискренняя, и тут тоже кроется стратегическая хитрость: хотят шумом о гениальности тов. Ленина прикрыть свой отход от Ленина и подчеркнуть одновременно слабость его учеников. Конечно, нам ли, ученикам тов. Ленина, не понимать, что тов. Ленин гениальнейший из гениальных, и что такие люди рождаются только столетиями. Но позвольте спросить вас, Преображенский, почему вы с этим гениальнейшим человеком разошлись по вопросу о Брестском мире? Почему вы этого гениальнейшего человека покинули в трудную минуту и не послушались его? Где, в каком лагере вы тогда обретались?

А Сапронов, который фальшиво, фарисейски расхваливает теперь тов. Ленина, тот самый Сапронов, который имел нахальство на одном из съездов обозвать тов. Ленина “невеждой” и “олигархом”! Почему он не поддержал гениального Ленина, скажем, на Х съезде, почему он в трудные минуты неизменно оказывался в противоположном лагере, если он в самом деле думает, что тов. Ленин является гениальным из гениальных? Знает ли Сапронов, что тов. Ленин, внося на Х съезд резолюцию об единстве, требующую исключения фракционеров из партии, имел з виду, между прочим, и Сапронова?

Или ещё: почему Преображенский не только в период Брестского мира, но и впоследствии, в период профдискуссии, оказался в лагере противников гениальнейшего Ленина? Случайно ли все это? Нет ли тут некоторой закономерности? (Преображенский: “Своим умом пытался работать”.)

Это очень похвально, Преображенский, что вы своим умом хотели работать. Но глядите, что получается: по брестскому вопросу работали вы своим умом и промахнулись; потом при дискуссии о профсоюзах опять пытались своим умом работать и опять промахнулись; теперь я не знаю, своим ли умом вы работаете или чужим, но ведь опять промахнулись будто. (Смех.) Я всё же думаю, что если бы Преображенский работал теперь своим умом больше, чем умом Троцкого, — умом, нашедшим своё выражение в его письме от 8 октября, то он был бы ближе к нам, чем к Троцкому.

Преображенский упрекал ЦК, говоря, что, пока Ильич был у нас во главе, вопросы решались своевременно и без запаздываний, ибо Ильич умел брать в зародыше новые события и давать лозунги, предупреждавшие события, а теперь, мол, после Ильича, ЦК стал отставать от событий. Что хочет сказать этим Преображенский? Что Ильич выше своих учеников? Но разве кто-либо сомневается в этом? Разве есть у кого-либо сомнение, что Ильич в сравнении со своими учениками выглядит Голиафом? Если речь идёт о вожде партии, не о газетном вожде с кучей приветствий, а о настоящем вожде, то вождь у нас один — тов. Ленин. Именно поэтому говорилось у нас не раз, что при настоящих условиях временного отсутствия тов. Ленина — нужно держать курс на коллегию. Что же касается учеников тов. Ленина, можно было бы указать, например, на события, связанные с ультиматумом Керзона и явившие собой образец испытания, экзамена для них. Тот факт, что мы вышли тогда из затруднений без ущерба для дела, с несомненностью говорит о том, что ученики тов. Ленина уже научились кое-чему у своего учителя.

Не прав Преображенский, утверждая, что наша партия не отставала от событий в прежние годы. Не прав, так как утверждение это фактически неверно и теоретически неправильно. Можно сослаться на ряд примеров. Возьмём хотя бы Брестский мир. Разве мы не опоздали с Брестом? Разве не понадобились такие факты, как наступление немцев и повальное бегство наших солдат, для того, чтобы мы поняли, наконец, необходимость мира? Развал фронта, наступление Гофмана, его подход к Питеру, давление крестьян на нас, — разве все эти факты не понадобились для того, чтобы мы поняли, что темп международной революции не так быстр, как мы этого хотели, что наша армия не так крепка, как мы думали, и что крестьянство не так терпеливо, как некоторые из нас думали, что оно хочет мира, и что оно возьмёт мир силой?

Или возьмём пример с отменой продразвёрстки. Разве мы не опоздали с отменой продразвёрстки? Разве не понадобились такие факты, как Кронштадт и Тамбов, для того, чтобы мы поняли, что жить дальше в условиях военного коммунизма невозможно? Разве сам Ильич не признал, что мы на этом фронте потерпели более серьезное поражение, чем любое поражение на фронтах Деникина и Колчака?

Случаен ли тот факт, что во всех этих случаях партия отставала от событий, несколько запаздывала? Нет, не случаен. Мы имели здесь дело с закономерностью. Очевидно, что, поскольку дело идёт здесь не об общих теоретических предвидениях, а о непосредственном практическом руководстве, правящая партия, стоящая у руля и вовлечённая в события дня, не имеет возможности сразу заметить и уловить процессы, творящиеся в глубинах жизни, и нужен толчок со стороны и известная степень развития новых процессов для того, чтобы партия заметила эти процессы и ориентировалась на них. Именно поэтому несколько отставала в прошлом наша партия от событий и будет отставать в будущем. И дело тут вовсе не в отставании, а в том, чтобы понять смысл событий, смысл новых процессов и потом умело ими управлять в соответствии с общей тенденцией развития. Так именно обстоит дело, если смотреть на вещи глазами марксиста, а не глазами фракционера, ищущего везде виновников.

Преображенский возмущается, что представители ЦК говорят об уклонах Троцкого от ленинизма. Он возмущается, но ничего по существу не возразил и вообще не попытался обосновать своё возмущение, забыв, что возмущение не есть аргумент. Да, верно, что Троцкий уклоняется от ленинизма в вопросах организационных. Мы это утверждали и продолжаем утверждать. Известные статьи в “Правде” под названием “Долой фракционность”, принадлежащие перу Бухарина, посвящены целиком вопросу об уклонах Троцкого от ленинизма. Почему Преображенский не выставил возражений по существу против основных мыслей этих статей? Почему Преображенский не попытался подкрепить своё возмущение доводами или подобием доводов? Я вчера говорил и должен повторить сегодня, что такие шаги Троцкого, как противопоставление себя Центральному Комитету, игнорирование воли ряда организаций, требующих ясного ответа от Троцкого, противопоставление партии аппарату партии, противопоставление молодёжи кадрам партии, ориентирование партии на учащуюся молодёжь и провозглашение свободы группировок, — что такие шаги несовместимы с организационными принципами ленинизма. Почему же Преображенский не попытался опровергнуть это моё утверждение?

Говорят о травле Троцкого. Говорили об этом Преображенский, Радек. Товарищи, я должен заявить, что заявления этих товарищей о травле совершенно не соответствуют действительности. Я напомню вам о двух фактах для того, чтобы вы имели возможность судить. Первый факт — это инцидент, разыгравшийся на сентябрьском пленуме ЦК, когда Троцкий в ответ на заявление члена ЦК Комарова о том, что члены ЦК не могут отказываться от исполнения решений ЦК, сорвался и покинул заседание пленума. Вы помните, что пленум ЦК направил тогда к Троцкому “делегацию” с просьбой вернуться на заседание пленума. Вы помните, что Троцкий отказался исполнить просьбу пленума, проявив тем самым отсутствие минимальной дозы уважения к своему ЦК.

Или ещё история с другим фактом, состоящим в том, что Троцкий решительно отказывается работать в центральных советских органах, в СТО и в Совнаркоме, несмотря на дважды принятое ЦК решение о том, чтобы Троцкий приступил, наконец, к работе в советских органах. Вы знаете, что Троцкий не попытался ударить палец о палец для того, чтобы выполнить постановление ЦК. Почему бы, в самом деле, не работать Троцкому в СТО, в Совнаркоме? Почему бы Троцкому, который любит так много говорить о плане, почему бы ему не заглянуть разок в наш Госплан? Можно ли считать нормальным положение, когда член ЦК игнорирует решение ЦК? Не говорят ли все эти факты о том, что разговоры о травле являются пустой сплетней, что если уж винить кого-либо, то нужно винить самого Троцкого, поведение которого нельзя рассматривать иначе, как издёвку над ЦК?

Совершенно неправильны рассуждения Преображенского о демократии. Преображенский ставит вопрос так: либо у нас есть группировки, и тогда есть демократия, либо вы запрещаете группировки, и тогда нет демократии. Свобода группировок и демократия у него неразрывно связаны между собой. Мы не так понимаем демократию. Мы демократию понимаем, как поднятие активности и сознательности партийной массы, как систематическое втягивание партийной массы в дело не только обсуждения вопросов, но и руководства работой. Свобода группировок, т. е. свобода фракций, — это одно и то же, — является злом, грозящим расщепить партию и превратить её в дискуссионный клуб. Вы себя разоблачили, Преображенский, ибо вы отстаиваете свободу фракций. Партийная масса понимает демократию, как создание условий, обеспечивающих активное участие членов партии в деле руководства нашей страной, а пара интеллигентов из оппозиции понимает дело так, чтобы дали ей возможность создать фракцию. Вы себя разоблачили, Преображенский.

И откуда это у вас такой испуг относительно седьмого пункта об единстве партии, чего тут пугаться? Седьмой пункт говорит: “Чтобы осуществить строгую дисциплину внутри партии и во всей советской работе и добиться наибольшего единства при устранении всякой фракционности”... Но разве вы против “строгой дисциплины внутри партии и в советской работе”, тт. оппозиционеры, разве вы против всего этого? Вот уж не знал, товарищи, что вы против этого. А разве вы, Сапронов и Преображенский, против того, чтобы добиться максимального единства и “устранения фракционности”? Скажите прямо, — мы внесём, может быть, поправочки. (Смех.)

Дальше: “Съезд даёт ЦК полномочия применять в случае нарушения партдисциплины или возрождения фракционности меры партийных взысканий”... Неужели вы и этого боитесь? Неужели вы думаете, Преображенский, Радек, Сапронов, нарушать партдисциплину, возродить фракционность? Ну, а если вы этого не думаете, так чего же бояться? Вы себя разоблачаете, товарищи, паникой, которая охватила вас. Очевидно, раз вы боитесь седьмого пункта революции об единстве, вы — за фракционность, за нарушение дисциплины, против единства. А если вы не против всего этого, то зачем же вам в панику впадать? Если у вас совесть чиста, если вы за единство против фракционности и против нарушения дисциплины, то разве не ясно, что карающая рука партии не коснётся вас? Чего же бояться? (Голос с места: “А зачем вы вносите, если не страшно?”.)

А мы вам напоминаем. (Смех, аплодисменты. Преображенский: “Вы партию пугаете”.)

Мы пугаем фракционеров, а не партию. Неужели вы думаете, Преображенский, что партия и фракционеры одно и то же? Видимо, тут на воре шапка горит. (Смех.)

Дальше: “А по отношению к членам ЦК — перевод в кандидаты и даже, как крайняя мера, исключение из партии. Условием применения к членам ЦК, кандидатам в ЦК и членам ЦКК такой крайней меры должен быть созыв пленума ЦК”.

Что тут страшного? Если вы не фракционеры, если вы против свободы группировок, если вы за единство, то вы, тт. оппозиционеры, должны голосовать за седьмой пункт резолюции Х съезда, ибо он направлен исключительно против фракционеров, исключительно против нарушителей единства партии, её мощи, её дисциплины. Разве это не ясно?

Перехожу к Радеку. Есть люди, которые имеют язык для того, чтобы владеть и управлять им. Это — люди обыкновенные. И есть люди, которые сами подчинены своему языку и управляются им. Это — люди необыкновенные. К такого рода необыкновенным людям принадлежит Радек. Человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиниться своему собственному языку, не будет в состоянии знать, когда и что сболтнёт язык. Если бы вы имели возможность послушать речи Радека на различных собраниях, вы поразились бы сегодняшним его выступлением. На одном из дискуссионных собраний Радек утверждал, что вопрос о внутрипартийной демократии — пустяковый вопрос, что он, Радек, собственно говоря, против демократии, что дело идёт теперь, в сущности, не о демократии, а о том, что думает делать ЦК с Троцким. На другом дискуссионном собрании тот же Радек заявил, что демократия внутри партии — дело не серьёзное, а вот демократия внутри ЦК — самое важное дело, ибо в ЦК, по его мнению, создалась директория. А сегодня тот же Радек с открытым лбом заявляет, что внутрипартийная демократия так же необходима, как воздух и вода, ибо без демократии нет, оказывается, возможности управлять партией. Кому из этих трех Радеков прикажете верить — первому, второму или третьему? Где гарантия, что Радек, или его язык, не сделает в ближайшем будущем новых неожиданных заявлений, опровергающих все предыдущие заявления? Можно ли полагаться на такого человека, как Радек? Можно ли после этого придавать цену заявлению Радека, например, об отстранении Богуславского и Антонова от известных должностей по “фракционным соображениям”?

Насчёт Богуславского я уже говорил, товарищи... Что касается Антонова-Овсеенко, позвольте сообщить вам следующее. Антонов снят с ПУРа по решению Оргбюро ЦК, утверждённому пленумом ЦК. Он снят прежде всего за то, что разослал циркуляр о конференции ячеек военных вузов и воздухофлота с порядком дня: по международному положению, по партстроительству и пр., без ведома и согласования с ЦК, хотя Антонов знал, что ПУР работает на правах отдела ЦК. Он снят с ПУРа, кроме того, за то, что разослал всем военным ячейкам циркуляр о формах применения внутрипартийной демократии вопреки воле ЦК и несмотря на предупреждение ЦК о согласовании этого циркуляра с планами ЦК. Он снят, наконец, за то, что прислал в ЦК и ЦКК совершенно неприличное по тону и абсолютно недопустимое по содержанию письмо с угрозой по адресу ЦК и ЦКК призвать к порядку “зарвавшихся вождей”.

Товарищи! Можно и нужно допускать оппозиционеров на посты. Можно и нужно допускать критику работы ЦК со стороны заведующих отделами ЦК. Но нельзя допускать того, чтобы заведующий ПУРом, действующим на правах отдела ЦК, систематически отказывался установить деловой контакт со своим ЦК, нельзя допускать того, чтобы ответственный работник мог попирать элементарные правила приличия. Нельзя такому товарищу вверять воспитание Красной Армии. Вот как обстоит дело с Антоновым.

Наконец, я должен сказать несколько слов по вопросу о том, чьи же настроения выражают в своих выступлениях товарищи из оппозиции. Я должен вернуться к “случаю” с товарищами Казарьяном и Мартыновым из курсов НКПС. “Случай” этот говорит о том, что У одной части вузистов не всё обстоит благополучно, что партийное у них там внутри успело уже сгнить, что внутренне они уже порвали с партией, и именно поэтому с удовольствием голосуют они за оппозицию. Я извиняюсь, товарищи, но таких людей, прогнивших насквозь в партийном отношении, нет и не может быть в числе тех, которые голосовали за резолюцию ЦК. У нас таких нет, товарищи. У нас, в наших рядах нет людей, которые сказали бы: “А что у нас — диктатура пролетариата или диктатура компартии над пролетариатом?”. Это — фраза Мартова и Дана. Это — фраза “Дней” эсеров, и если у вас, в ваших рядах, имеются такие защитники, чего же стоит ваша позиция, товарищи из оппозиции? Или, например, другой товарищ, товарищ Мартынов, который думает, что ЦК должен помалкивать, а ячейки решают. Вы, ЦК, можете, дескать, исполнять то, что мы, ячейки, решили. Но у нас 50 тысяч ячеек. Если они будут решать, например, вопрос об ультиматуме Керзона, то мы два года не добьёмся его решения. Это ведь чистой воды анархо-меньшевизм. Если эти люди, потерявшие голову и прогнившие насквозь в партийном отношении, сидят у вас во фракции, то чего же стоит ваша фракция? (Голос: “Они — члены партии?”.)

Да, к сожалению, они члены партии, но я готов принять все меры к тому, чтобы такие люди перестали быть членами нашей партии. (Аплодисменты.) Я говорил, что оппозиция выражает настроения и устремления непролетарских элементов в партии и за пределами партии. Оппозиция, сама того не сознавая, развязывает мелкобуржуазную стихию. Фракционная работа оппозиции — вода на мельницу врагов нашей партии, на мельницу тех, которые хотят ослабить, свергнуть диктатуру пролетариата. Я это сказал вчера, и я это подтверждаю сегодня.

Но, может быть, вы хотели бы выслушать других, новых свидетелей? Что ж, я могу доставить вам это удовольствие, сославшись, например, на показания известного вам Ст. Ивановича. Кто такой Ст. Иванович? Он — меньшевик, бывший член партии, когда мы вместе с меньшевиками составляли одну партию. Разошедшись потом с ЦК меньшевиков, он стал правым меньшевиком. Правые меньшевики — это группа меньшевиков-интервенционистов, очередная задача которых состоит в том, чтобы свергнуть Советскую власть, хотя бы при помощи иностранных штыков. Органом их является “Заря”. Редактор этого органа — Ст. Иванович. Как относится к нашей оппозиции этот правый меньшевик, как он аттестует её? Слушайте.

“Будем благодарны оппозиции за то, что она так красочно нарисовала картину ужасающей моральной клоаки, которая именуется РКП. Будем ей благодарны, что она нанесла РКП серьёзный моральный и организационный удар. Будем ей благодарны за то, что её работа облегчает дело всех тех, кто в свержении Советской власти видит задачу социалистических партий”.

Это вам аттестат, товарищи из оппозиции. Заканчивая речь, я хотел бы всё же выразить товарищам из оппозиции пожелание, чтобы этот поцелуй Ст. Ивановича не слишком плотно пристал к ним. (Продолжительные аплодисменты.)